Фильтрiусу - съ опозданiемъ

Какъ Вы относитесь къ творчеству Іосифа Бродскаго?

На вопросъ-то отвѣтить легко: "Хорошо отношусь". Но philtrius - очень лестно, хотя и къ крайнему для меня смущенію – попросилъ отвѣта "съ придаточными". А такой отвѣтъ съ необходимостью требуетъ говорить не только о Бродскомъ, но и о себѣ - поэтому я заранѣе прошу меня простить за то, что предметъ разговора черезчуръ неказистъ удался.

Я помню, чѣмъ было для меня появленіе Бродскаго въ моемъ мірѣ.* Это было возвращеніемъ въ Большое время. До него казалось, что остаются на свѣтѣ одни евтушенские и вознесенки.** Эпоха великихъ кончилась, послѣдышъ изъ ихъ семьи – Тарковскiй – еще говорилъ, но его голосъ долеталъ уже изъ другого эона. Время остановилось. Да, въ этой паузѣ иногда кто-нибудь вдругъ писалъ нѣсколько хорошихъ строкъ – но воздухъ имѣлъ стойкій болотный привкусъ. Всѣ критеріи были сбиты напрочь (могла же – небездарная, между прочимъ – Юнна Морицъ написать что-то вродѣ "Между Анной и Мариной, между Женей и Андреемъ"). Всѣ дѣлали видъ, что такъ и надо, но мнѣ въ эту игру играть не хотѣлось.
Пушкинъ, Давыдовъ, Брюсовъ и Цвѣтаева (называю тѣхъ, кѣмъ – поочередно - зачитывался въ отрочествѣ) – это другое. Они давали многое – они не могли дать стиховъ, написанныхъ на мой голосъ. Чтеніе, скажемъ, Пушкина, было сродни занятіямъ вокаломъ: стихи ставили душу, какъ пѣвцамъ ставятъ голосъ, - и все же упражненія не могутъ стать естественной интонаціей рѣчи. Современники же пѣли непоставленными голосами – иногда не безъ "утесовскаго" обаянія, но вѣдь Утесовъ – не музыка.
И вотъ я услышалъ – музыку. Но это была – моя музыка.
Здѣсь метафора начинаетъ врать. Бродскій былъ такъ важенъ не потому, что былъ простъ и не требовалъ усилія, направленнаго вверхъ – о, отнюдь нѣтъ. Но – его нужно было научиться понимать, но его не нужно было учиться разыгрывать. Даже при нѣкоторой выучкѣ (смѣнимъ метафору) пушкинскій фракъ или блоковскiй сюртукъ морщили на нескладномъ юношѣ, не учившемся танцамъ – стихи Бродскаго сидѣли естественно, какъ джинсы и свитеръ. И Гиллеспи я тоже любилъ.

Здѣсь оставлю на время мемуарныя изліянія. Поговоримъ о томъ, что - есть цѣнностей незыблемая скáла надъ мрачными ошибками вѣковъ.
"Грядущее настало и оно / переносимо…" "Понтъ шумитъ за черной изгородью пиній…" "Потому что искусство поэзіи требуетъ словъ…" "Одна ли тысяча ли, двѣ ли тысячи ли…"
Я знаю, что многихъ изъ тѣхъ, кто умнѣе меня, кто болѣе свѣдущъ и чей слухъ болѣе изощренъ, эти строки оставляютъ равнодушными или просто раздражаютъ. Но – да, я увѣренъ, что здѣсь правъ я, а не скептики. Я увѣренъ, что та густая волна, которой эти стихи текутъ по моимъ жиламъ, - не моя иллюзія, а дуновенье Музы.
Да, конечно, доказательствъ у меня нѣтъ и быть не можетъ. Нѣтъ, я не знаю, что Богъ есть. Я просто въ Него вѣрю.

-----------
• * На "моемъ" стоитъ удареніе: это былъ міръ провинціальнаго подростка – изъ хорошей семьи съ большой библіотекой, но находящагося внѣ круга людей, стихами живущихъ.
• ** Оставляю въ сторонѣ очень важнаго для меня – и тогда, и сейчасъ – Высоцкаго: онъ изъ другого искусства.


(Это примѣрно половина того, что я хотѣлъ сказать. Вторую половину напишу завтра. Самъ знаю, что надоѣлъ. Терпите.)