November 8th, 2005

nose

(no subject)

М.Л. писал: "Учителями своими считаю Томашевского и Ярхо, которых никогда не видел". Мне повезло больше: своего учителя я видел и слышал его голос.
Я не стану писать ничего о разговорах-письмах: я получил от него больше, чем мог рассчитывать (и доброжелательное внимание, и предложения помощи), но тут нет ничего, что заслуживало бы рассказа: он со всеми был таким. Я (впрочем, тоже - как и все) - былъ влюблен в него издали, как наполеоновский или суворовский солдат - в полководца.
На филфак я пришел потому, что случайно мне попалась в руки книжка неизвестного мне автора "Современный русский стих": дуб и черное солнце. Я не знал, кто такой этот Гаспаров, но закрыв книгу, уже твердо знал, что хочу заниматься вот этим.
Потом был "Очерк истории русского стиха": я взял его у приятеля и пытался конспектировать. Это было невозможно: приходилось переписывать подряд. Сжалившись, мой приятель взял у меня книжку, зачеркнул свое имя на форзаце, написал красивым почерком: "Ladislao dono dedi" - и вернул мне. Не знаю, дарил ли кто-нибудь мне более ценные подарки.
"Очерк европейского стиха" я слушал с голоса: по еще не вышедшей книге М.Л. читал спецкурс. "Как же он стихи читает, заика этот!" – услышал я восхищенную реплику, выходя после одной из лекций. И правда.
Ровное звучание и прозрачная ткань гаспаровской прозы были лучшим лекарством для русской речи. Со своим обычным спокойным вниманием он вслушивался в слова – и в них просыпался, казалось, давно стертый и забытый смысл. Скупая, даже суховатая фраза вдруг раскалялась изнутри. Кто забыл, как это бывает – перечтите, например, пересказ "Анабасиса" в "Занимательной Греции" или фрагмент о Соболевском в "Записях и выписках".
Есть редкое качество: когда перечислив, казалось бы, все, чем занимался человек – "великий ученый, замечательный переводчик, прекрасный писатель…" – ты понимаешь, что не сказал самого главного. Кроме того, что Гаспаров был ученым, переводчиком и писателем, он был – Гаспаровым. Это обычно и называют величием. Именно на таких людей достойно и праведно смотреть снизу вверх. Когда они уходят, мир становится плоским.
Кажется, я все-таки не удержался от неумелых красот, Михаил Леонович, простите.
Спасибо Вам.
nose

ВОИНЪ АГАМЕМНОНА

Смутную душу мою тяготитъ
Странный и страшный вопросъ:
Можно ли жить, если умеръ Атридъ,
Умеръ на ложѣ изъ розъ?

Все, что намъ снилось всегда и вездѣ,
Наше желанье и страхъ,
Все отражалось, какъ въ чистой водѣ,
Въ этихъ спокойныхъ очахъ.

Въ мышцахъ жила несказанная мощь,
Нѣга - въ изгибѣ колѣнъ,
Былъ онъ прекрасенъ, какъ облако, - вождь
Золотоносныхъ Микенъ.

Что я? Обломокъ старинныхъ обидъ,
Дротикъ, упавшій въ траву.
Умеръ водитель народовъ, Атридъ, -
Я же, ничтожный, живу.

Манитъ прозрачность глубокихъ озеръ,
Смотритъ съ укоромъ заря.
Тягостенъ, тягостенъ этотъ позоръ -
Жить, потерявши царя!

(1910)
nose

(no subject)

Объ утѣшеніяхъ

Сиротство есть сиротство, и оно неотмѣнимо. Но нѣкоторое успокоеніе даютъ двѣ вещи.
Во-первыхъ, вотъ это. Не только потому, что теперь молиться о немъ можно и въ храмѣ, но и потому, что явственно показано: εὑρήσετε καὶ ἀνοιγήσεται ὑμῖν.
М.Л. всегда былъ слишкомъ уменъ и слишкомъ крупенъ для плоскаго атеизма: кто внимательно читалъ "Записи и выписки", помнитъ, что мысль въ нихъ то и дѣло бьется о границу міровъ: ἰδοὺ ἕστηκα ἐπὶ τὴν θύραν καὶ κρούω. Да, - его путь былъ дологъ, и даже понятно, почему: М.Л., съ его предѣльной внутренней честностью, долженъ былъ твердо знать, что дѣлаетъ, чтобы перешагнуть порогъ. Но онъ перешагнулъ. Намъ все далось слишкомъ легко – и намъ придется доказывать, что мы не самозванцы.

Во-вторыхъ, хорошая у меня френдлента. Какъ перекличка на траурной церемоніи: "Полковникъ o_proskurin! – Здѣсь! - Маiоръ alik_manov! – Здѣсь! – Ефрейторъ platonicus! – Здѣсь! – Рядовой brasid! – Здѣсь!"..